Птицу счастья нашли в Париже

Само имя Александра Зацепина вызывает в памяти замечательные
песни из кинофильмов «Кавказская пленница», «Бриллиантовая рука»,
«Иван Васильевич меняет профессию», «Красная палатка»… К
сожалению, в последние годы этот ряд практически не пополняется:
уже около 20 лет Александр Сергеевич живет по преимуществу в
Париже. Однако не так давно побывал в Москве в связи с
готовящимися здесь творческими вечерами, посвященными его
75-летию и присвоению (наконец-то!) звания народного артиста
России. Композитор нашел время для беседы с корреспондентом
«Труда».
— Александр Сергеевич, чем был вызван отъезд во Францию?
— Все просто: женился на француженке. Она не чужда музыке, но
основная специальность — художница. А вот судьба у нее трудная: в
юности хотела выйти замуж, но отец был против — и девушка ушла…
в монастырь. На целых пятнадцать лет. Потом мы познакомились —
через ее брата, который преподавал в Москве. Поженились. Но ее не
пускали ко мне, меня не выпускали к ней. Я рвал и метал — а что
можно было сделать в восемьдесят первом году? Наконец
сердобольный начальник ОВИРа сжалился и посоветовал: во временной
визе тебе будут отказывать всегда, подавай на постоянное место
жительства. Тогда меня выпустили… Вы думаете, на этом
неприятности кончились?
Через некоторое время мы с женой поняли, что лучше жить
порознь. Тут уж пришлось полтора года ждать разрешения на въезд в
Россию.
— Из «Двенадцати стульев» вырезали «Полосатую жизнь» — по
цензурным соображениям. Из «Бриллиантовой руки» хотели «Остров
невезения» убрать… Да что песни, мне целые контракты ломали.
Например, в семьдесят шестом году в Лос-Анджелесе мне сделали
великолепное предложение — выпускать по два фильма и
купить пластинки виниловые. Я подписал договор, но в ВААПе (Всесоюзном
агентстве авторских прав) «разъяснили», что я не имел права
ничего подписывать. И в нашем МИДе дали понять, что все равно мне
все поломают:
— О вашей зарубежной жизни сведения самые обрывочные.
— Так же, как и здесь, я писал музыку. Случилось так, что во
Францию я поехал через Финляндию. И получил там приглашение
поучаствовать в финско-чешском фильме «Самоубийца» по пьесе
Николая Эрдмана. Сценарий когда-то был запрещен лично Сталиным.
Снимали в Финляндии и Германии. Начало работы оказалось очень
непривычным для советского человека. Продюсер спрашивает: «Кто
будет дирижировать оркестром?» Я уточняю: «А каков оркестр?» —
«Восемь человек». — «Ну, тогда я буду». — «Значит, вам еще тысяча
марок. А кто будет играть на фортепиано?» — «Я буду играть». —
«Еще тысяча…» Приятно, согласитесь…
— Когда вас впервые посетило желание сочинять?
— Еще в детстве. Тогда, впрочем, я многим увлекался — химией,
акробатикой, а особенно — радиотехникой. Отец, хирург по
профессии, очень любил музыку, у него было много пластинок:
Шаляпин, оперы… Родители отдали меня в музыкальную школу.
Какие-то пьески пытался сочинять еще в четвертом классе. После
школы поступил в Новосибирский институт инженеров транспорта.
Хотелось в Москву, но шла война, было не до переездов. На зимней
сессии не сдал математику и пошел в армию.
— Вы и повоевать успели?
— Нет, до Победы оставалось три месяца. Правда, тогда этого
никто не знал. Я служил в Тюмени, участвовал в самодеятельности.
Комвзводом, у нас, к слову сказать, был Евгений Матвеев — ныне
известный киноартист и режиссер. А после армии я три года работал
в Новосибирской филармонии. Мы разъезжали с концертными
бригадами. Однажды приехали в Алма-Ату. Был август, пора
экзаменов. Мне сказали, что по уровню подготовки я могу поступать
в консерваторию. Так я попал к педагогу по композиции
Брусиловскому. Вследствие эвакуации там вообще было много
замечательных людей: Наталья Сац, Леня Афанасьев (помните его
песню «Гляжу в озера синие»?).
Говорили, что Шостакович хорошо отозвался о моих Симфонических
танцах на индийские темы…
— Как случился переход в кино?
— Во время учебы в консерватории приходилось подрабатывать:
отец попал под пятьдесят восьмую статью, мама уже не работала. Я
устроился музыкальным оформителем на студию «Казахфильм»,
подбирал музыку к киножурналам: к тяжелой индустрии — что-нибудь
из Бетховена, к легкой — какой-либо вальс… Как-то поручили
написать собственную музыку к одному сюжету. А в пятьдесят шестом
сняли фильм «Наш милый доктор». Прозвучавшая там моя песня «Надо
мной небо синее» стала довольно известной.
— Какую из песен считаете своей «визитной карточкой»?
— Пожалуй, «Этот мир придуман не нами». А если говорить о
мелодиях без слов, то мне самому больше всего нравится
инструментальная тема из «Красной палатки». Пару раз при мне в
подземных переходах пели «Есть только миг».
— Нет сомнения в том, что ваш лучший период — это годы
сотрудничества с Леонидом Гайдаем.
— Леня после короткометражек «Пес Барбос» и «Самогонщики»
отчего-то разошелся с композитором Богословским. Уж не помню, кто
рекомендовал меня режиссеру. Примерно тогда же, в начале 60-х,
состоялось мое знакомство с поэтом Леней Дербеневым. Все втроем
мы встретились на «Кавказской пленнице».
— Чаплин утверждал, что снимать комедию — самое грустное
занятие на свете. Так ли?
— Очень верное замечание. Гайдай, например, говорил: «Если
режиссер смеется — публика смеяться не будет». В сцене, когда
троице проходимцев делают уколы, вся группа покатывалась со
смеху, он же хранил гробовое молчание. «Песенка о медведях» ему
тоже не понравилась: народ-де ее петь не будет. Хотя Вицин,
Моргунов и Никулин в один голос уверяли, что это «ля-я, ля-ля-ля,
ля-я, ля-ля-я» запоминается с первого раза. Он отмахивался: «Вы
не народ, вы артисты». Я даже в сердцах сказал: «Может, тебе
пригласить Бабаджаняна — автора «Лучшего города Земли»?» И
Гайдай, кажется, был готов к этому. Но тут в защиту нашей песни
выступили сценаристы Костюковский и Слободской, довершил же
натиск худрук объединения — им тогда был сам Иван Пырьев. Общими
усилиями убедили Гайдая.
— А что за история приключилась с Аллой Пугачевой на съемках
«Женщины, которая поет»?
— Мы с Аллой уже довольно давно сотрудничали, когда настал
черед «Женщины…». Она написала четыре песни и попросила меня их
записать. Потом принесла эти пленки на студию под псевдонимом
Бориса Горбоноса.
— Зачем понадобился псевдоним?
— Алла не была членом Союза композиторов и в глазах тогдашних
чиновников не имела права предлагать свои произведения. А юному
18- летнему автору, к тому же разбитому параличом (так
«объяснила» Алла, принося «его» песни в студию), отказать не
посмели. В итоге в фильм вошли и мои песни, и Пугачевой.
— А ваши песни когда-нибудь «зарубали»?

будут задерживать почту, визы… Мне и в Америке говорили: «Не
уезжай! Такого контракта десятки лет ждут!» Но как мне было не
вернуться — у меня жена, ребенок…
— Сейчас многие композиторы стараются петь свои вещи сами —
по-моему, в большинстве случаев из чисто материальных
соображений. Как вы относитесь к этой практике?
— Всякое серьезное дело должен делать профессионал. Я слышал
диск Давида Тухманова, где он поет свои песни. Скажу честно:
романс «Напрасные слова» предпочитаю слушать в исполнении
Малинина. Хотя как композитора-песенника ставлю Тухманова на
первое место. Сам же я совершенно не способен к пению.
— А кого из исполнителей своих песен считаете идеальным?
— Конечно, Пугачеву — после нее мне трудно представить другую
певицу, поющую те же вещи. Как она исполнила, скажем, «Бубен
шамана»! Песня довольно сложная, диапазон огромный — до трех
октав. Алла долго ее готовила: записывала, а на другой день
переделывала…
— А с кем из певцов вы еще не работали, но очень хотите?
— С Леонтьевым. Учитывая, что в начале следующего года у меня
намечены творческие вечера, есть шанс поправить положение.
— Пишете ли вы музыку для рекламы?
— Как-то написал в Париже. Андрей Кончаловский снимал рекламу
кофейной фирмы — и обратился ко мне. Ролик должен был звучать
двадцать девять секунд. За эти двадцать девять секунд заплатили
три тысячи долларов. Гонорар хороший, но зато про твое авторство
никто не знает, и в дальнейшем права на собственную музыку тебе
уже не принадлежат. Впрочем, в отечественной рекламе меня уже
давно использовали без моего ведома (и, естественно, гонорара).
Помните, фирма «Хопер» в своем ролике крутила музыку из
«Кавказской пленницы»? Я ходил в ВААП, собирался судиться. Но не
тут-то было. «Хопер» исчез — так и кончилось ничем.
— Как воспринимаете римейки ваших старых шлягеров?
— Чем больше поют, тем лучше. Алсу получила у меня разрешение
на запись песни «Теряют люди друг друга» — ту, что пела Нина
Бродская в «Иване Васильевиче…». Я и за разнообразие
аранжировок. Позволю себе провести аналогию с «Подмосковными
вечерами» Соловьева-Седого. До Володи Трошина ее спела какая-то
женщина, уже никто не помнит ее имени. Очень слабая была версия.
И если бы все придерживались той трактовки и дальше, не появились
бы «Подмосковные вечера» настоящие. А Виктор Кнушевицкий сделал
свою оркестровку — и получилась музыкальная эмблема России…
— Что, помимо музыки, определяет вашу жизнь? Какую литературу,
например, предпочитаете?
— Чаще всего — техническую, имеющую отношение к
звукорежиссуре, которая, по сути, моя вторая профессия.
— Расскажите о вашей семье.
— У меня дочь от первого брака. Она окончила МГИМО, знает
несколько языков, в том числе хинди. Работала в Индии. Сын умер в
двадцатилетнем возрасте. Дочь сейчас живет в Швейцарии, ее муж
служит там в международной организации по охране интеллектуальной
собственности. Есть внук восемнадцати лет. Неплохо играет на
фортепиано, но мне кажется, он не очень хочет быть музыкантом.
— Ваша главная музыка написана?
— Думаю, что да. Одно время я практически перестал писать.
Показалось бессмысленным бороться с ветряными мельницами: нет
моего поэта, нет моего режиссера… А потом вновь в голове
зазвучали мелодии. Недавно с моим другом, поэтом и журналистом
Юрием Рогожиным, написал несколько песен.
— В кино мы вас еще услышим?
— Увы, кино сейчас в упадке. Последнее, что я сделал в этой
области, — написал музыку к полнометражному мультфильму «Москва
глазами народов мира». И то не уверен, шел ли он в прокате. Со
студией Игоря Крутого собираемся выпустить два диска, в том числе
«Тридцать первое июня» по одноименному фильму. Две-три песни там
будут в новом исполнении. Постараюсь вставить и те, что в саму
картину не вошли, если найду в своей фонотеке. Как уже говорил, в
январе планирую юбилейные концерты в «России». Хочу, чтобы там
прозвучали новые песни наряду со старыми. Надеюсь, соберутся все
мои «звезды» — Пугачева, Ротару, Боярский, Глызин, группа «Доктор
Ватсон»… Сейчас как раз репетируем с Таней Анциферовой — а то
ведь она тоже давно нигде не показывалась.
— А почему? Она так хорошо дебютировала в «Тридцать первом
июня»!..
— Растила ребенка. Перенесла сложную операцию на щитовидной
железе. Врачи сказали, что петь не будет. Но она не сдается.
Конечно, это большая проблема: для артиста даже год простоя
чреват забвением. Постановщик Леонид Квинихидзе сейчас тоже
отошел от дел — вроде бы живет где-то в Крыму, занимается
домашним хозяйством. По поводу Тани я говорил с певцом и
продюсером Сашей Кальяновым, он в больших сомнениях: «Через
столько лет раскрутить заново невозможно…» Посмотрим. Мне все
же верится, что любовь публики, как всякая настоящая любовь, не
умирает насовсем.

Запись опубликована автором в рубрике News.